К 30-летию Победы

Тринадцать мгновений жизни

Раздумья литератора

Передо мной пачка документов – письма, листочки из дневника, газетные вырезки и фотоснимки. Снимков больше всего: умелые, сделанные руками профессионала; не очень резкие, как бы в туманной дымке, – «щелкали» пригодившейся к случаю «лейкой» друзья, – все они, выхватив из целой жизни человека лишь отдельные мгновения, сами по себе выстраиваются в один видеоряд и, сгруппировавшись, приобщив к себе другие случайно сохранившиеся свидетельства, вдруг обозначают очень определенные этапы этой жизни. Человека зовут Дмитрий Киселев, или Митя, дядя Митя, – в зависимости от того, кто о нем говорит. Впрочем, сегодня, в свои 64, он был бы по преимуществу Дмитрием Алексеевичем. Но жизнь его оборвалась, едва перевалив за 30, и ему никогда уже не быть ни днем старше...

Наверняка об этом человеке надо бы написать обстоятельно и подробно, и,  может быть, такая развернутая повесть о нем все-таки появится – потому что в тридцать с небольшим лет вместилось столько и таких событий, что они могли бы составить несколько неординарных биографий. Причем этот жизненный материал до того характерен для судеб людей его поколения, что и сам Дмитрий Киселев представляет собой фигуру чрезвычайно типическую, действующую в типических обстоятельствах и потому могущую занять центральное место в произведении любого беллетристического жанра.

Но все это – суждения отвлеченные, пока что мало приложимые к его, Дмитрия Киселева, конкретной судьбе: слишком свежа еще горечь утраты, да и ни о какой повести нет покуда и речи – для этого надо переворошить груду материала, провести множество изысканий.

Ну, а если бы все-таки повесть писалась, какие моменты в ней стали бы узловыми?

Думаю, перебираю все те же документы, листаю письма, и взгляд невольно выхватывает из них отдельные строки и на какое-то время концентрирует все внимание. Вот, скажем, эти, из письма старшего брата Дмитрия – Сергея Алексеевича:

«Наш отец, Киселев Алексей Дмитриевич, до военной службы – рабочий металлургического завода в Кыштыме, был взят в царскую армию в 1897 году. Служил в Китае – Цицикаре, Мукдене и Харбине. В тот период железная дорога была только до Челябинска. А от Челябинска до Хар-бина в течение девяти месяцев отец вместе с другими призванными шел пешком. Он ушел в армию неграмотным, а когда прибыл на место, то своей рукой написал письмо – за время похода в Китай научился грамоте. Участник русско-японской войны. Был в боях под Мукденом, Ляояном и другими городами Маньчжурии. Домой вернулся в 1907 году. Участник войны с Германией в 1914–1916 годах. Служил в Витебске, Двннске (Даугавпнлсе). В Кыштым пришел в 1916-м, по ранению. В сентябре 1918-го умер. Вся улица, где мы жили в Кыштыме, так и продолжала называть нашу мать солдаткой – ведь в общей сложности отец прослужил около 12 лет. Вечный солдат!..»

Да, вот снимок, сделанный 13 октября 1903 года в неведомом для меня городе Талиеване столь же загадочным фотографом Ин-дсун-чаном (так значится на обороте картонки). Из надписи же явствует, что на фоне тщательно нарисованной реки в берегах, поросших кустарниками и разнотравьем, и отрогов далеких гор запечатлены два взводных фейерверкера при папахах, усах и всем прочем параде – Дмитрий Федорович Калугин и Алексей Дмитриевич Киселев, – он справа, кряжистей и солидней.

Но при чем же эта фотокарточка да и сами взводные фейерверкеры в будущей повести?

А-а-а, оказывается, есть и объяснение, тоже в письме Сергея Алексеевича:

«Этот снимок, как и вся военная биография отца, представляет интерес как перекличка поколений: отцу и сыну его, Дмитрию, пришлось и бывать и воевать почти в одних и тех же местах».

Вот именно! Наверняка в тридцать седьмом, на Янцзынском фронте, Дмитрий не раз вспоминал этот снимок и маньчжурские письма отца. А потом, во время службы в Белорусском военном округе, в Прибалтике, наконец, в первые дни Великой Отечественной, там же? Впрочем, я забегаю вперед. А вот старая фотокарточка двух взводных фейерверкеров и все, что с ней связано, явно могло бы стать отправной точкой всей повести. По крайней мере, это дает повод для интересных сопоставлений и ассоциаций, для раздумий.

Но что там дальше, в письме?

«Когда умер отец, Дмитрию было 9 лет (нас осталось четыре брата, старшему из которых было одиннадцать, младшему – семь). Хорошо запомнили и царского урядника, и белую армию Колчака, и мятежных чехословаков. Многое запомнили, от чего и сейчас дрожь по коже...»

Революционная ломка не оставила в стороне ни одной семьи, ни одного человека, сколько бы ни было ему лет. А уж кошмары белого нашествия, увиденные глазами 9–10-летнего мальчишки, и позднее ничто было вытравить не в силах. Не счесть жертв белогвардейского террора и в Кыштымском заводе, точно так же как на всем Урале, во всей Сибири. Потом Дмитрий вспоминал об этом времени неохотно и редко, хотя, без сомнения, в формировании его характера оно сыграло немалую роль. Может, в чем-то даже решающую.

И о последующих, не менее страшных годах тоже не сказано мало. Вот и в письме брата очень скупая запись:

«В 1920–1921 годах мы с Дмитрием (голод, голод!) беспризорничали в Сибири в течение двух лет. Два наших брата, тоже ушедшие из дома, погибли от голода, домой так и не вернулись...».

Сейчас для многих из нас понятие классовой борьбы – категория во многом отвлеченная, по крайней мере, в живой плоти представить ее трудно. А вот Мите, после сибирского бродяжничества, после ежедневной, ежечасной призрачной мечты о куске хлеба, когда вокруг мироеды гноят этот хлеб в ямах, чтобы только он не попал в рот голи, нищете, – еще целых четыре года приходилось продавать себя, свои руки за такой кусок «своим», кыштымским богатеям Огурцовым. Потом Дмитрий Алексеевич тоже вряд ли вдавался в рассуждения о борьбе классов. Для него она была не просто философской категорией, а самой сутью жизни. Кто – кого? – от этого зависело все: и своя собственная жизнь, и будущее – свое и Республики, а значит, и всех людей труда. Поэтому в крови, в нервах, в любой клеточке мозга была единственная установка: при любых условиях, какой бы ни стало ценой, но должны мы одолеть их. Их – это и холеных колчаковских офицеров, и мироедов Огурцовых, и саботажников из заводских инженеров к техников, и – позднее – японских самураев в Китае, франкистов в Испании, белофиннов на линии Маннергейма, наконец, чудовищную машину германского фашизма под Таллином, Харьковом, на волжских берегах.

Они отлично понимали, полуграмотные парни голодной, разутой и раздетой страны, самую суть партийных лозунгов: «Молодежь, овладей мотором!», «Техника решает все!» Индустриальная вооруженность, техническая оснащенность представлялись им именно тем волшебным рычагом, с помощью которого можно вздыбить всю землю, решить этот кардинальный вопрос «кто – кого?».

Дмитрию долго не везло: вместо всемогущего мотора, способного преодолеть пространство и простор, вместо штурвала не то что самолета (а именно он был тогда символом человеческого могущества, пределом мечтаний всей молодой поросли Страны Советов), но и коптящего и довольно капризного «катерпиллера» или «фордзона» долго (снова четыре года) пришлось довольствоваться швейной иглой да портняжным аршином. Но все-таки и в его такой неприметной жизни наступил перелом.

В двадцать девятом Дмитрий ушел добровольцем в армию. И сразу же ему улыбнулось счастье – сообразительного парня направили в Самаре на курсы военных шоферов. Вот и снимок: Митя с удовольствием позирует – пусть там, в Кыштыме, смотрят, радуются и завидуют все! Шофер – ведь это уже чуть ли не летчик. Чего стоит одна экипировка – этот шлем, эти очки, эта скрипучая кожа повсюду!

Это – 1930-й. Приволжский военный округ. Нашему герою 21 год от роду. В запасе у него еще почти 12 зим, весен и лет. Но именно в этот отрезок времени будет втиснуто, впрессовано все самое главное, что суждено Дмитрию Киселеву в жизни...

И – новая фотокарточка, новая важная страница биографии (впрочем, в дальнейшем не важных, проходных их уже не будет): окончена школа авиамехаников в Вольске, идет тридцать третий, Дмитрий служит в центре России, в той самой воинской части Красной Армии, где с мая 1936-го будет испытывать самолеты другой наш земляк, будущая наша гордость и слава – Анатолий Серов, который пока что овладевает искусством пилотирования в одной из частей на Дальнем Востоке. Вот вопрос: где и когда состоялось их знакомство? Может, еще в двадцать девятом – ведь в армию они уходили в одно время. Или уже в тридцать седьмом? Когда бы это ни случилось, но факт остается фактом: знакомство такое было. Больше того, позднее оно переросло в глубокую взаимную привязанность, оборвавшуюся только с гибелью Анатолия Константиновича. Причем, как это было и в судьбе Серова, во многом дальнейший путь Дмитрия Киселева определил блистательный пример великого аса пятого океана В. П. Чкалова – поступление нашего героя в школу военных летчиков, успешное ее окончание по классу разведчиков и бомбардировщиков в 1934 году.

Но вернемся к московской фотографии. Из всех прочих эта, пожалуй, самая моя любимая. Прекрасное чистое молодое лицо, правильно, хотя и юношески мягко очерченное, достаточно волевое и – поэтичное. Этот романтический налет, легкий мечтательный флер придают ему глаза, задумчивые, как бы углубленные в себя, грустноватые, что ли. По убеждению родственников, это не самое характерное для Мити выражение. Быть может, и так. Но мне почему-то снимок кажется символичным, словно именно в то мгновение, которое уловил и запечатлел мастер из объединения «Фото-ювелир» Моспромкоопинсоюза, наш герой вдруг увидел самое судьбу, угадал ту черту в своей жизни – 4 сентября 1942 года, – после которой у него не останется ни права постареть, ни возможности что-то ухудшить или улучшить, но не испугался, не вздрогнул, поскольку всем ходом событий уже готов был и к такому вари-анту, а всего лишь на какие-то минуты просто прислушался к своему сердцу, чтобы рассчитать запас его прочности на весь путь… Но это мои, сугубо личные представления. Снимок же на самом деле вышел настолько удачен, что выразил суть не только этого человека – Дмитрия Киселева, но и целого поколения. А Митя здесь не позировал.

Зато его фотография, сделанная 17 августа тридцать шестого года возле фюзеляжа самолета, о который он опирается правой рукой в кожаной краге, а правую же ногу с этакой небрежностью заложил за левую, очень напоминает ту, шоферскую: такая же франтоватость (знайте наших!), такое же стремление выставить на вид все профессиональные аксессуары (даже парашюта не отстегнул!), наконец, изо всех сил выдерживаемое сурово-невозмутимое выражение лица («Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать...»).

Помечен снимок Минском. А этот период службы в Белорусском военном округе – тоже очень важный этап в жизни Дмитрия. Над миром все ниже нависают грозовые тучи, ясно, что войны вряд ли удастся избежать. Народ готовится постоять за свою страну. Целую революцию переживает авиация. Напряженно, упорно летчики овладевают новыми машинами, совершенствуют свое мастерство. Экипаж Киселева, в качестве летнаба (штурмана)» в который входит, кстати, в будущем знатная летчица Вера Ломако, делает большие успехи, он – один из самых слаженных в части. Впрочем, взаимовыручка, дружба – не исключительные качества одних киселевцев. Герой Советского Союза Полина Осипенко, тоже однополчанка Дмитрия, позднее, имея в виду и эти дни, скажет, что чувство спаянности, сопричастности к слову и делу товарища стало одним из условий высокой мобильности и ударной силы Воздушного Флота Советской страны.

В 1935 году в послужном списке Киселева появилась новая, тоже принципиальная для него запись: окончил школу высшего пилотажа на Каче, близ Севастополя, по классу самолетов-истребителей. Оценка знаний и летного мастерства – «отлично». Истребительная авиация была мечтой Дмитрия еще в те, портняжные годы. И вот она осуществилась. И классность летчика- истребителя Киселева была настолько высока, что когда в начале лета 1937 года Япония начала варварскую войну против Китая и Советское правительство, верное своему интернациональному долгу, решило послать на помощь сражающемуся китайскому народу летчиков-добровольцев, одним из первых в их списках значился он, парень с Урала. Вместе с летчиками китайской Красной Армии на своем «И-16» громил Дмитрий японских самураев на реке Янцзы. К сожалению, об этих днях его жизни мы знаем мало – по крайней мере, рассказ о них занял бы в повести едва ли больше двух-трех страничек. Известно лишь, что там, на Янцзынском фронте, смертью героев пали более ста сограждан Киселева и что сам он тоже был ранен. И не знаменательно ли, что первая кровь его была пролита вдали от Родины, в бою за свободу и независимость другого народа, что она скрепляла эти узы братства?

И здесь, пожалуй, надо сделать узелок на память – обозначить одно из направлений будущего поиска: не к этим ли дням относится знакомство Дмитрия с будущим первым дважды Героем Советского Союза Сергеем Грицевцом?

Любопытный документ того же времени: пригласительный билет на правительственный прием в Кремле. Он был выдан Киселеву как участнику воздушного парада на Красной площади. И еще одна фотокарточка – середина осени тридцать седьмого, Дмитрий вернулся (ненадолго) в родной Белорусский округ. Обострились черты лица, и теперь уже не надо насупливать брови, чтобы казаться взрослее и мужественнее, и в петлицах уже не один квадратик, как это было на снимках тридцать третьего–тридцать четвертого годов, и только крылышки, золотистые крылышки остались те же. И скоро они опять перенесут нашего героя за тысячи километров от родной части, родного округа, родной страны. И часто будет ему не до шутки, не до беззаботной белозубой улыбки. Впрочем, как сказать: человек, если он настоящий, добротной закалки и пробы, умеет улыбаться, даже когда очень и очень трудно.

Вот так и есть. Под деревьями походное застолье. Наш герой (он сидит на скамейке первым справа) что-то говорит. Товарищи серьезно прислушиваются. А может, он лишь делает попутное замечание, а речь ведет человек, сидящий к нам спиной? Но все равно ясно, что вслед за замечанием грохнет смех – сосед Дмитрия уже разулыбался во весь рот. А ведь дело происходит в Испании, объятой гражданской войной, на аэродроме республиканских воздушных сил в районе Теруэля. Человек, сидящий к нам спиною во главе застолья, – не кто иной, как командир авиационной группы, в которой сражается против франкистов вкупе с их подручными – фашистскими волонтерами Д. Киселев, Герой Советского Союза С. И. Грицевец. И, может быть, через минуту – другую прозвучит команда, застолье опустеет и уж больше не соберет всех запечатленных на этом снимке...

В Испанию Киселев попал не с первой группой добровольцев, даже не с той, с которой уехал Серов в середине мая тридцать седьмого: пришлось долечивать «китайскую» рану, да и просто не отпускали. Вырвался лишь в конце года.

Испанские сведения о Киселеве, равно как и китайские, по вполне понятным причинам дошли до нас скупо. Кроме снимка обеденного застолья, о котором уже говорилось, есть еще два, сделанные в Барселоне. Эти уж совсем «гражданские»! Дмитрий в тенниске, кожаной куртке на замке-«молнии», в неизменном беретике, широченных брюках и цивильных штиблетах. Под стать ему и товарищи. Встретишь таких, ни дать ни взять каталонские парни, приехавшие в город побездельничать да позубоскалить с местными Дульцинеями!

Все бы, наверное, так и можно было представить, если бы рядом со снимками не лежали четыре страницы из старого блокнота – скупые записи Киселева о своей тогдашней «работе». Первая пометка: «С 10.4.38 г. по 22.5.38 г. Колич. вылетов: трен. – 8, боев. – 9, всего – 17. Налет: трен. – 2.50, боев. – 14.22, всего – 17.12. Возд. боев – 3». Двенадцать апрельско-майских дней, как видно из этой записи, были уже потрачены не только и не столько на тренировки в новых условиях, но и на боевые операции. А с 23 мая но 19 июля Дмитрий ведет дневниковые записи и фиксирует в них лишь боевую работу. «Пустых» дней мало, зато «рабочие» часто загружены до предела: из тридцати девяти набирается только 15, когда было по одному вылету. 17 дней в воздух приходилось подниматься по два раза и 7 – по три. Возьмем на выбор 5 дней:

«23.5. Сопровождение Каталония – Ба- лат ер и бой с «фиатами» в р-не Балатер.

Бой продолжался 30 мин. Звеном сбили два «фиата»...

31.5. Патрулирование – р-н Теруэля. Сначала обстреляла зенитка, потом бой с «фиатами» – 25 мин. Сбил один «фиат»...

13.6. Сопровождение Каталония – р-н Вильяфамес. Обстреляны зениткой. При возвращении 2 воздушных боя со «шмидтами».

13.6. По вызову на воздушный бой – р-н Сарион. Боя не было, но встречались часто.

13.6. Патрулирование – р-н Кастельон. 2 воздушных боя с бомбардировщиками и «шмидтами» (25–30 самолетов противника)...

22.6. Патрулирование. Сбили бомбардировщик и обстреляны зениткой...

14.7. Сопровождение Каталония – р-н Са-рион. Зенитка.

14.7. Патрулирование – р-н Сарион. Был воздушный бой с «фиатами». Звеном сбили одного «фиата» и парой – одного «фиата».

Всего за 39 дней 70 вылетов (81 час и воздухе!), 12 боев, 6 сбитых самолетов.

Любопытная подробность из письма жены Киселева Нины Григорьевны:

«Вместе с мужем воевали в Испании известный летчик-истребитель Серов и его друг Якушин. Он жив и сейчас живет в Москве. С Дмитрием они были в хороших отношениях, встречались в Москве. Якушин приезжал в Оршу, но я его встречала мимоходом...»

А. К. Серов и М. Н. Якушин покинули Испанию в конце декабря 1937 года. Значит, их боевое содружество с Киселевым приходится на ноябрь – декабрь? Скорее всего – так.

Время от времени история поднимает из-под спуда новые документы. В апреле 63-го племянник Дмитрия Алексеевича Юрий спешит поделиться с родными новостью:

«Теперь – вот о чем: видел... дядю Митю. Да, Дмитрия Алексеевича Киселева! Смотрел я киноочерк «Выпускники Оренбургского летного училища». В нем были кадры воздушных боев в Испании. И вот показывают встречу на аэродроме. Были там Хосе Диас, Серов и еще целый ряд лиц. И среди них стоит и улыбается дядя Митя! Его очень хорошо было видно, как будто специально оператор заснял его крупным планом...»

Сколько таких вот неожиданных встреч можно еще ожидать? Ведь в республиканской Испании Киселев пробыл девять месяцев. Командовал звеном, потом отрядом. Кастильская земля приняла в себя трех его друзей по оружию, в том числе земляка-уральца Нежданова. В боях над Мадридом, Теруэлем, на Эбро прошел он жестокую школу борьбы с фашизмом, уроки которой так пригодились всего три года спустя.

Когда срок пребывания на Пиренейском полуострове подошел к концу и настали минуты расставания с испанскими друзьями, устроившими советским добровольцам, несмотря на все усложняющуюся обстановку в республике, незабываемые проводы, что-то словно оборвалось у Дмитрия внутри. Он трезво оценивал события, и предчувствие надвигающейся трагедии не было плодом одних только эмоции. Было ясно, что почти ни с кем из провожающих встретиться больше не доведется. Ясно было также, что в Испании фашизм лишь открывает свой черный счет, и потому неделя, которую пришлось провести в прекрасной, беспечно веселящейся Франции, стала тягостной – все рвались домой, к штурвалам своих «ястребков»: готовиться.

На французских снимках Киселев не позирует – не до этого. Он устал, и мысли его далеко от залитых праздничным солнцем парижских и гаврских интерьеров. Возвращение Дмитрия друзья окружают торжеством. Празднично, весело в Кыштыме, куда «блудный» сын и брат приезжает в отпуск, приезжает из такой дальней дали, что и представить трудно, возвращается из такого пекла – невозможно вообразить. Счастлив, горд «единственный братишка Сережа» – это хорошо видно по снимку, на котором они запечатлены вдвоем с Дмитрием как раз в ту раннюю осень тридцать восьмого. Дмитрий сбрил шевелюру, словно еще раз решив испытать сердечко своей суженой Нины, которое давно уже заходится по нем. Никому невдомек, что это будет последний снимок, на котором братья сведены вместе...

18 апреля 1939 года в «Красной звезде» опубликовано сообщение ТАСС «Вручение орденов и медалей Союза ССР»:

«Грамоту о присвоении звания Героя Советского Союза и орден Ленина получил майор С. И. Грицевец, награжденный за образцовое выполнение специальных заданий правительства по укреплению оборонной мощи Советского Союза и за проявленное мужество...

...Ордена и медали получают майоры П. И. Неделин, Н. В. Семенов, А. А. Калачников, капитаны Л. С. Арсеньев, М. М. Турин, Д. А, Киселев, М. И. Козырев и другие...От имени награжденных военных работников выступил Герой Советского Союза майор С. И. Грицевец».

«Специальные задания правительства по укреплению оборонной мощи Советского Союза» – это испанский подвиг. Но такую расшифровку по известным причинам знают пока лишь немногие. Киселев отмечен орденом Красного Знамени. Он уже капитан, командир эскадрильи и заместитель командира полка, базирующегося под Оршей.

Вскоре после приема в Кремле Дмитрий выехал на тренировочные сборы в КУНС (курсы усовершенствования начальствующего состава) – своеобразный слет инспекторов по технике пилотирования под Рязанью. Радостные встречи с друзьями по Китаю и Испании, со старыми соратниками.

Орлята стали орлами. Вот майор Полина Денисовна Осипенко. Настоящий ас. Но, как и прежде, милая, общительная и доброжелательная Полинка!.. А Серов? И герои тебе, и комбриг — советский генерал, и... Да просто слов не хватает! Молодцы — да и только!

...На обороте снимка — дата: 11 мая 1939 года. И добавлено: «Фото сделано за 30 минут до...». Я медлю перед тем, как взглянуть на лицевую сторону фотокарточки: непостижимо, нелепо!.. И все-таки запечатленного на ней не переиначишь. На-верное, так же боялись поначалу взглянуть на свой снимок и эти шестеро, умостившиеся на солнечной полянке возле почти насквозь просвеченных деревьев в то утро. Здоровье, молодость, радость жизни переполняли их. Им не сиделось и не лежалось, словно какая-то пружина вот-вот готова была взметнуть каждого. Они озорничали, подстраивали друг другу «рожки» и весело смеялись. Дмитрий, сидевший сзади, у теплого толстого ствола, так увлечен был своей проказой, что не заметил, как всецело занятый тем же курчавый майор чуть было вовсе не заслонил его от объектива фотоаппарата.

Снимок был сделан уже во время последнего вылета Серова и Осипенко, за полчаса до их гибели.

После смерти Чкалова это была, пожалуй, самая ощутимая для Дмитрия потеря. Не первая. Но и далеко не последняя в скорбном списке.

Участников сборов вызвал к себе нарком обороны. Не было ни особых воспоминаний, ни пространных разговоров. Даже так остро резанувшая всех по сердцам трагедия не могла быть поводом для продолжительных сантиментов. Надвигались (это чувствовали все) трагедии более грандиозных масштабов. И — наверное, совсем не помимо воли — в словах наркома проскользнула мысль: времени очень мало. Мало времени оставалось до неизбежного столкновения с сильным и коварным врагом. Гитлеровцы уже оккупировали Чехословакию, Муссолини захватил Албанию, а Франко с их помощью и при благожелательном «нейтралитете» США и западных держав утвердил свое черное владычество на Пиренейском полуострове. Мало времени оставалось для завершения нашей подготовки перед ставшей неизбежной войной. И нарком говорил, как теперь важно успеть в месяцы сделать то, что рассчитывалось на годы.

После похорон на Красной площади Киселев вернулся в Оршу. Едва жизнь его начала входить в свою привычную напряженную колею, как грянул новый удар.

Из письма Нины Григорьевны Киселевой :

«В конце августа 1939 года под Оршу прибыл командовать полком, где служил и мой муж, С. И. Грицевец. Дмитрий был очень рад. Но Грицевец трагически погиб на своем аэродроме. Муж очень тяжело переживал эту смерть – ведь воевали вместе...»

На том испанском «обеденном» снимке в объектив попала только спина Грицевца. Но глядя на нее, Дмитрий отчетливо видел лицо друга, до мельчайшей черточки, до прихотливой игры света и тени на лбу, на щеках, на подбородке...

Смерть всегда нелепа. Но как противоестественна она в таких случаях...

А время раскручивается все упруже, все стремительней и неотвратимей.

В «запасе» у Дмитрия ровно три года: объектив фотоаппарата запечатлел его во время сентябрьского освободительного похода советских войск в Западную Украину и Западную Белоруссию. В шинели, в шлеме Дмитрий сидит на кромке бассейна возле фонтана. День, по-видимому, пасмурный – здания расплываются в туманной пелене...

И дальше раскручивается пружина.

Военный пожар охватил всю Европу. «Спокойствие наших границ» – не только слова из популярной песни, но н главная забота Советского правительства в это напряженное время. В начале октября 1939-го с правительствами Эстонии, Латвии и Литвы достигнута договоренность и подписаны договоры, по которым Советский Союз получил право создать на территории Эстонии и Латвии базы для военно-морских сил и аэродромы, а на территории Литвы – право держать в определенных пунктах наземные и воздушные Вооруженные Силы. Как раз туда и получает направление Киселев. Но 30 ноября начались военные действия против Финляндии, и Дмитрию срочно приходится «перегонять к фронту из внутренних округов самолеты. Работа непривычная – быть на транзите, когда товарищи вступают в бой, – и кажется несколько даже обидной. Но у высшего командования свои соображения.

Наконец, Прибалтика. В нашей повести, если бы она писалась, начинались бы уже последние страницы. В них рассказывалось бы о двух латвийских городах – Либаве (Лиепае) и Внндаве (Вентспилсе) и одном литовском – Каунасе. О двух истребительных полках – 21-м и 22-м и их командирах – Ожиредове и Путивко. Несомненно, нашлось бы на этих страницах место и для полкового комиссара Степанова, и для большого друга Дмитрия Бориса Селеверстова – многих давно уже нет среди нас, а эти двое, по счастью, живы. А как было бы не рассказать о встрече советских войск в Виндаве 16 июня 1940 года, о вступлении прибалтийских республик в братскую семью советских народов, о последнем в жизни Киселева воздушном параде в Каунасе? Но сейчас перед глазами одна ликующая строчка из письма Дмитрия, отправленного в самом конце 1939-го из Каунаса родным: «Родилась дочь, Валя!»

Дочь... Каким же недолгим будет это ликование, как коротко окажется отцовское счастье! В первый же день войны Дмитрий отправит жену с годовалой девочкой на Урал, в Кыштым. И долго сердце его будет разрываться от тревоги: что с ними? Успели ли оторваться от катящегося вслед им огневого вала? Добрались ли до родных? Что с малышкой? Как Нина? И только письмо с кыштымским штемпелем на минуту принесет успокоение.

Когда я спрашивал Валентину Дмитриевну, чем запомнился ей отец, я хорошо понимал, что вопрос этот, по меньшей мере, риторический. Что может в год-полтора запомнить ребенок? Что может запечатлеть надолго, на многие годы и десятилетия его маленький, еще неокрепший, как нежный росточек, мозг? И все-таки позднее, после многих и многих примеров, я вдруг понял, что и самое раннее детство протягивает в далекую, взрослую жизнь человека ниточку памяти. Пусть не о событиях, не об очертаниях и связях окружающего мира и людей. Это стирается. А вот образ, вернее – ощущение, чувство образа матери или отца, – это остается. Это память крови, память сердца. Как же дорога такая память детям павших! Просветленная, святая память.

Были жесточайшие бои – куда жестче даже испанских! – при защите Таллина. В них Киселев обагрил эстонскую землю своею кровью. Это была уже вторая кровь в его жизни. Но и враг жестоко поплатился за нее: к тринадцати сбитым японским, итальянским и немецким самолетам, бывшим к тому времени у Дмитрия на личном счету, добавился еще не один.

И была третья кровь. Большая. На защите Харькова. После госпиталя капитану Киселеву был предоставлен кратковременный отпуск, и он поехал в Кыштым. Надо ли говорить, что представлял этот отпуск для него и его родных и сколь краткосрочным он действительно оказался? Не надо. И спрашивать не надо, что было сказано Дмитрием в те часы и минуты, что было загадано впрок. Остался же от встречи клубок перепутанных чувств да последний в нашей пачке снимок, запечатлевший Дмитрия Алексеевича с Ниной Григорьевной. И комментировать его трудно, гораздо труднее, чем все прочие, потому что хотя и смотрели эти два человека прямо в объектив фотоаппарата, но сами они каждой мыслью, каждым нервом, каждой клеточкой сердца были не здесь, а в ином, принадлежавшем только им двоим, мире, и хоть на миг проникнуть в него теперь, тридцать с лишним лет спустя, не представляется никакой возможности.

Снимок помечен августом 1942 года.

А в начале октября Нина Григорьевна получила с фронта письмо, написанное чужой, не Митиной рукой. В адресе отправителя значилось: «Красная Армия, ППС- 2087, часть 80. Климову Александру Ивановичу». И фиолетовые буквы поплыли перед глазами.

«Вы меня извините, – писал батальонный комиссар этой самой 80-й части А. И,

Климов, – но я должен вам сообщить о том, что ваш муж 4 сентября при выполнении боевого задания на аэродром не вернулся. Как мы ни прикладывали свои усилия, но нам пока не известно, что с ним. Прямо говорить, что он погиб, нельзя, так как с линии фронта сообщали, что в том районе, куда летал ваш муж, не было сбито ни одного самолета. Мы прикладываем сейчас все усилия для того, чтоб его разыскать, и как только мы добьемся результата, вам сообщим немедленно. Вас же я прошу не отчаиваться, так как он, по всей вероятности, где-либо в госпитале, а нам не может сообщить, так как мы свое местонахождение изменили. Но я сейчас вынужден пока его личные вещи выслать к вам, так как в настоящий момент хранить их у себя не могу. Но прошу вас не отчаиваться, как получу что-либо определенное, сообщу вам немедленно...»

Не отчаиваться было трудно, хотя Нина Григорьевна пыталась сдерживать себя. Однако словно что-то разом оборвалось внутри. И Нина Григорьевна до боли ясно поняла, что это оборвалась жизнь ее мужа.

Комиссар сдержал свое слово и через некоторое время снова написал. И теперь уже не пытался ни утешать по-мужски неуклюже, ни вселять хоть какие-то надежды. «Погиб ваш муж, – писал он, – там, куда устремлены взгляды не только Советского Союза, но и всего мира». Военная цензура не убрала этого прозрачного намека. Да и без того все было ясно: Сталинград. Там разворачивалась величайшая в истории битва. Где же еще могло быть место Дмитрия Киселева, всегда но счастливой и трудной судьбе своей попадавшего туда, где в узел сходились главные магистрали его страны, а следовательно, и времени. Там, под Сталинградом, пролил он свою третью, самую большую кровь.

Потом выяснились еще кое-какие подробности. Например, то, что последнюю службу свою Д. А. Киселев проходил в 55-м гвардейском истребительном авиационном полку 1-й гвардейской истребительной авиационной дивизии (ППС-2087).

...И вот прошло уже почти 33 года. Сейчас Дмитрию Алексеевичу исполнилось бы 64 года. Но столько ему никогда не будет. Его последний возраст перешла дочь – Валентина Дмитриевна Назарова, преподаватель одной из кыштымских школ. И даже внуку Диме стукнуло 12 – столько же, сколько было деду, когда он с братишкой Сережей бродяжил по Сибири в страшное голодное время.

Отцы продолжаются в детях, в детях своих детей. Пока что Дима Назаров носит только имя своего деда. А для того, чтобы он понес дальше и его дела, мы и перелистали воображаемые страницы еще не написанной повести…

Анатолии ПУДВАЛЬ

 

Источник:Урал, № 7. 1974