Григорий Николаевич Вертушков родился 30 января 1909 года в Кыштыме.Он-основатель уральской школы прикладной минералогии, почётный член Всероссийского минералогического общества, доктор геолого-минералогических наук (12.06.1948), профессор (1950), директор геологической службы второго ранга (1952), заслуженный геолог РСФСР (1972), первооткрыватель Кыштымского месторождения гранулированного кварца (1977), Лауреат Государственной премии СССР за промышленное освоение нового вида минерального сырья (гранулированного кварца) (1982), заведующий кафедрой минералогии и кристаллографии (впоследствии минералогии и петрографии) 1949-1977 г.г., профессор-консультант с 1982 по 1992 г.г., член Президиума и учёный секретарь Уральского геологического общества, директор Уральского геологического музея. Награждён медалью за доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 г.г., медалью за доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина, орденами Знак Почета и Трудового Красного знамени.Умер Григорий Николаевич 17 ноября 1994 года.Похоронен в Екатеринбурге.

В статье Эдуарда Фёдоровича Емлина, для «Уральского геологического журнала» за 2008 год, приводится стенограмма выступления Г.Н. Вертушкова на семинаре кафедры минералогии, петрографии, и геохимии прошедшем 10 ноября 1987 года. Эта стенограмма не только рассказывает о детстве Григория Николаевича, но живо описывает время и место, которые наложили свой отпечаток на взрослении будущего учёного:

"Современному человеку трудно представить, что было до революции, по крайней мере, до 1930 года. После 1930 - 1935 г.г. жизнь примерно походила на то, что есть сейчас. Меньше было удобств, менее были люди обеспечены, чем сейчас. Но, начиная с 30-35 г.г. таких разительных перемен не произошло, и вы можете по своему самочувствию представить, что было с 30 г. до сих пор. А вот что было до революции - это трудно представить и сообразить.Я сам иногда теряюсь, как это могло так произойти. Вот, ведь Кыштым (в1909 году я там родился) ну, будем считать в 1915-17 годах, это был типичный уральский завод, один из тех, которые описываются в художественной литературе у Мамина-Сибиряка или у Бажова. Но и у них, мне кажется, не всегда написано так, как надо.Наша семья находилась на самом низком социальном уровне. Они все назывались чернорабочими. Кажется, одна и та же рабочая масса в Кыштыме, а всё-таки было расслоение.

Я родился в семье чернорабочего. Работы сезонные. Летом одна работа, зимой другая. И все жили за счёт Кыштымского чугунно литейного завода. Так вот, более высокий уровень (хотя не такая уж большая разница) был всё-таки у мастеровых, у тех рабочих, которые имели специальность. В те времена получить специальность токаря, слесаря или плотника, это нужно было иметь какие-то преимущества. Это мастерство передавалось по наследству и не просто как сейчас, захотел стать электросварщиком и выучился, или выучился на шофёра и сел за руль, нет, далеко не так.И вот этот слой самый низкий, в котором я родился, жил в примитивных условиях. В чём это выражалось? Прежде всего, не было элементарного постоянного места, где бы человек спал: постели не было. Жили в одной комнате, а семья большая. И пока не приходило время спать, ложиться негде было. Потом стелили кошму, укрывались какой-нибудь одежонкой. Никаких раздеваний, переодеваний, ничего этого не было, вот ведь какой уровень был. За столом ели все из одной чашки и большие и маленькие. Что касается питания, я бы не сказал, что пища была плохой, она здоровой была. Хороший суп, баранину варили и говядину, затем каша, чёрный хлеб и белый. Сахар считался деликатесом. Сахару давали небольшой кусочек, а больше вприглядку. Это было до 1917 года. Одежда была самая примитивная, большей частью своей выделки. Холст был. Покупали лён, сначала пряли, пряжу делали, затем пряжу превращали в холст, и вот нижнее бельё было у всех из холста. А у детей вообще (нижнего белья) никакого не было. Одно было бельё и штанишки и рубашонка, всё было из холста, может быть покрашенное, самые различные цвета, как уж выйдет, цвет не подбирали. Дети на улице, особенно летом, как сойдёт снег, бегали босиком. Этого не было, чтобы надевали ботинки или сапожки. Только в церковь или в гости когда ходили - одевали обувь. И после исполнения специальных обязанностей (у каждого из детей были свои обязанности по домашности) - все на улице. Теперь говорят: «физкультура!». Тогда была тоже физкультура: и бегали и боролись, и игры были, и , я бы не сказал, что жизнь была неприглядной по сравнению с теперешней, может быть потому, что я вспоминаю детство и оно всегда было и кажется радостным по сравнению с теперешней старостью. Там были свои забавы. Игрушки большей частью изготовляли самостоятельно, бабки – самая аристократическая игра была. Были игры и чижик, и шар бросали, и я бы не сказал, что как-то замкнуто жили ребята. Нет, развивались все вместе, коллектив был. И коллектив - это наша улица, посторонний в неё не имел право входить.

Какое место Вы занимали в этом «коллективе»?

Я? - самое последнее. Ценились в этом коллективе ловкость, смелость, а у меня всё это было самое последнее. Я был хилый, меня все бороли, я - всегда на земле. Если побежали, я всегда стою, они все здоровые, бегут, я - от стаю, смелости у меня никакой не было, я был страшно застенчив. У меня это и сейчас, чуть что, я сразу покраснел, как рак, а в те времена тем более. И это у всех вызывало интерес, все дразнили. У меня дядя был Павел Егорович, брат отца, он красный всё время был, у него такая натура была. И меня дразнили «Пашенька красный, и ты будешь красный», ну до слёз доводили.

Теперь второй уровень, более высокий - это мастеровые. Рабочие с завода - слесари, токари, модельщики, горновые – это более высокий уровень. Из этого более высокого уровня происходила моя мать, из семьи Крючковых. Дед по матери - Николай Васильевич Крючков мастер был и неплохой. Он чинил ружья и на заводе работал, но пил ужасно. Запой на неделю, на две – это было совершенно обычное явление. Разгонит всю семью, семья у него была не малая. Три сына и дочь, и жена. Больше всего жену бил, остальные разбегались и всё. Вот пока у него не пройдёт запой, в доме был ужасный бес порядок. Я припоминаю, когда уже в 16-17 г.г. он порядочно набирался водки, но буйствовать, как раньше, этого уже не было.Так вот, в этой семье у него все три сына получили образование, все трое. Читали, писали; двое были служащие, третий мастер был, он его обучил, и этот Павел Николаевич в Свердловске, в Екатеринбурге работал на заводе. Двое младших – оба были революционеры. Василий Николаевич с 1906 года в партии состоял до 1926 года. Так вот, в этой семье у каждого была своя постель, ели каждый из своей тарелки. Если в моей семье у отца давали суп да кашу, то здесь было как-то разделено, что первое, второе, иногда давали сладкое. Вот это связано с тем, какое материальное положение занимала семья. Дедушку, не смотря на то, что он много пил, не увольняли с завода, и он получал столько, что всем трём сыновьям могло хватить на образова ние. А моя мать осталась без образования, не грамотная, не умела ни писать, ни читать, ни считать. Ну, часы она выучила. По ходикам время могла узнавать.И вот в этой семье у дедушки Крючкова были газеты, на стенах висели географические карты. Там были музыкальные инструменты. У Вертушковых не было никаких инструментов. А у Крючковых были скрипки, гитары, не говоря о балалайке, балалайки были постоянно. И я не помню, чтобы кто-нибудь из Крючковых играл, но всё-таки они пользовались этими инструментами. Играли на гитаре, на скрипке. Если семья Вертушковых на рынке покупала только соль, спички, сахар, муку, овёс для лошадей и тот минимум одежды, который был необходим, то у Крючковых всё было с рынка, кроме молока и мяса. Мясо у них было, были овцы, шерсть, изделия из шерсти, полушубки.Квалифицированные рабочие также держали своё хозяйство. Огород был большой. Это чтобы в Кыштыме кто-нибудь покупал картошку, морковь или огурцы, это невероятно было, такого человека считали бы за ненормального.

А Вертушковы чем занимались?

Зимой работали на конях, занимались извозом. Зимой возили металл в Нязепетровск (его тогда называли Уросим). Везли руду на завод. Почему-то очень много дров нужно было. Дрова возили, лес возили, брёвна, не знаю, куда такую огромную массу дров везли постоянно? А летом - рыболовство. Был определённый срок, после которого разрешалась рыбная ловля, и до самой осени. Самый трудный был октябрь месяц. Рыбный сезон кончался, санного пути ещё нет, и все очень переживали, когда установится дорога. Расходы идут, заработка нет, и тут не приятности всякие были.

И вот третий слой в Кыштыме. Это - интеллигенция: учителя, служащие, затем десятники, мастера. Это была наиболее привилегированная публика. Учитель в то время жил как очень зажиточный человек. Напротив нас жили наискосок учителя Мамкины. Он был десятником, его дочери - учительницы, а сын - инженер электрик, получил образование в Бельгии. В Бельгию посылали учиться! Эта семья была высокая, и тут у нас дружбы никакой не было с ними, до революции. После революции всё это переменилось.Ну, вот революцию в Кыштыме приняли, я бы не сказал, что с радостью. Я не могу сказать: довольны были ли, недовольны? Во всяком случае, царя никто не жалел, и никто из близких не радовался и не печалился; а когда не стало царя - решили, видимо, так и нужно.Обрадовались все тому, что солдаты стали возвращаться домой. А в нашей семье был один солдат, Павел Егорович, брат моего отца. Он участвовал в наступлении Брусилова, получил ранение и вернулся в 1917 году после ранения на побывку. И никуда не пошёл, ни в какие солдаты, ни в красную гвардию (армии тогда не было), и этим были все довольны.Но вот что всех поразило: сразу после революции, в 1917 году остановился Кыштымский завод. И безработица - вначале не так уж резво проявилась, а к концу, ну к первой половине 1918 года, это уже стало очевидным. Нет работы. И это пережили как-то спокойно. В 1918 году Кыштым был оккупирован Колчаком. Ну, чехов я не видел, а казаков, белогвардейцев видел, я учился тогда во втором классе. В первом классе, как произошла революция, закон Божий отменили, а пришли колчаковцы – снова ввели закон Божий. Не смотря на то, что в Кыштыме была безработица, белогвардейцев встретили индифферентно. Ну что, уехали Крючковы - Павел и Василий, они отступили с красными. Там был Фома Трифанов, из такой  же семьи как наша, он тоже уехал. Был коннорабочий, чернорабочий и он отступил с красными. Сначала белогвардейцев встретили ничего, началась мобилизация и всех вояк, вроде моего дяди, забрали в армию. В их армии порядки были такие же, как в царское время. Наши знали эти порядки хорошо, служили в царской армии.Это было в 1918 году. Начиная с декабря 1918 года – января 1919 года наши солдаты начали появляться в Кыштыме. Появится такой солдат, соседи всё равно же узнают, что там Васька такой-то сбежал. Примерно такая же история произошла с Павлом Егоровичем Вертушковым. Дом у нас сгорел в 1918 году, а он служил здесь, в Екатеринбурге, и ему дали отпуск небольшой. Он приехал в этот отпуск, так и не поехал обратно.Да, сгорел в Кыштыме наш дом, и Павел Егорович приехал отца навестить, посмотреть. Ну, посмотрел, а тут лето началось, и он уехал на Увильды, и всё. И вот, сколько я помню, из всех соседей наших призывного возраста, все солдаты вернулись, из армии дезертировали. И ни одного в Кыштыме не было, все они скрылись. Так как здесь были конно-рабочие, у всех были кони, сбруя, снасть и это всё от мобилизации спрятали, и коней в Кыштыме не было. Не было. В 1919 году, наверное, в июле месяце, колчаковские войска начали отступать, вся интеллигенция, вся, знаете - может быть, некоторые священники, некоторые учителя остались, но подавляющая часть эвакуировалась с белыми, их как ветром сдуло. Все служащие - небольшой конторский служащий, счетовод, бухгалтер, или какой-нибудь письмоводитель, учительница – все уехали. Но ни одного мужика такого, который бы работал на заводе, ну человек физического труда, - ни один не бежал с колчаковскими войсками. Ни одного! Они даже и не думали. Когда отступали колчаковские войска, они стояли около Кыштыма, это продолжалось две недели, все интеллигенты уехали с ними, никто не остался. Мамкины – сёстры его, жена и пятеро детей – все бежали на восток, и все вернулись зимой к дедушке. Отец погиб, младшая дочь больная, и вот эта жена и золовка – учительница Александра Ивановна, они привезли шестерых детей, один меньше другого. И вот в те времена в Кыштыме организовали детские дома. Эта Мамкина пошла со своими детьми в детский дом и работала там воспитательницей, а дети были на государственном обеспечении.

Но я учился в школе, это был уже третий класс, а учителей нет. Учителя сбежали. Но в третьем классе у нас были учителя те, кто кон чал прогимназию. Это было 6-7 летнее образование. Они получали право преподавать в начальной школе. Они хорошо знали грамоту, арифметику, а священник всегда преподавал закон божий. Да, учителей-то нет, и вот 4 -5 класс, особенно 5 класс – это начальное образование. Здесь нас учила девушка, которая сама во вторую смену училась в школе второй ступени. Утром нас учит, а вечером идёт сама в школу второй ступени. Не было бумаги, ручки, карандашей – всё это страшный дефицит. Учебников нет. К книгам относились как к особой священной реликвии. По букварю, по которому я учился, сначала училась ещё моя тётя, потом дядя, а потом и мне достался этот букварь. Это значит – он служил лет 10 – 15 лет в одной семье. Да, букварь-то был, а дальше арифметику надо было учить, географию. И вот я перешел в школу второй ступени, ну в году 22 или 23.И тогда в Кыштыме организовались пионерские отряды. Они впервые организовались в детских домах, а потом из детских домов перешли в школу второй ступени. Вот в школе второй ступени у нас образовался пионерский отряд. Что было хорошо там поставлено, так это изучение обществоведенья и литературы. Не смотря на то, что учебников нет и книг мало художественных, всё-таки мы изучали литературу. Характеристики героев не были написаны, это уже учителя как-то рассказывали. Кроме того, мы сами обсуждали, кто такой Обломов, откуда обломовщина появилась, и всё прочее. И вот теперь меня удивляет: у наших студентов тоже ведь есть общественно-политическая практика. Ну что это за общественно-политическая практика? Вот у нас в средней школе была настоящая общественно-политическая практика. Если учили историю, то обязательно на социальной основе. Каждый ученик делал доклад, затем его обсуждали. Всё было как в дискуссионном клубе. Что хорошо было поставлено, так это литература и общественно–политическая практика. Но вот арифметика? Некому было вести. По арифметике была хорошая учительница, но вот геометрию, алгебру преподавал инженер–строитель. Сам-то он работал, а к нам приходил изредка. Систематического обучения не было, учебников не было, и мы учились с большими пробелами. Достаточно сказать (я вам уже об этом говорил), что с логарифмами нас не знакомили, уже не говорю о логарифмических уравнениях. Тригонометрии не было, одна только алгебра. Девять лет кончились, нас выпустили в свет без всякой тригонометрии. Это было в 1926 году.В 1924 - 1925 г.г. организовалась комсомольская ячейка. Сначала я рядовым был комсомольцем, а потом меня избрали секретарём. Мне кажется, я не первым был секретарём в ячейке, а вот Иван Семёнович Елисеев (бывший директор УНИПРОМеди), он говорит, что первым был я, точно не помню.

Иван Семёнович тоже родом из Кыштыма?

Он тоже из Кыштыма, мой приятель. Ну, вот и комсомольская организация у нас была боевая. Там решались настоящие задачи (теперь комсомольцы заботятся, как весело время про вести), тогда не о веселье речь шла, неграмотный же народ. Грамоту не получили. Революция произошла, а грамоты нет, надо же грамоте учить. Затем ставили какие-то спектакли. К нам взрослые приходили смотреть.

Вы играли в спектакле? Какую роль?

Играл. Я играл отца Снегурочки. Её отправлял на Землю. Борода у меня какая-то была, не помню. Потом физкультурные номера были. Вот. Жизнь была полноценной, беседы проводи ли. Ведь тогда не так же просто было, ведь тогда почти всё взрослое население искренне верило в бога. Но я бы не сказал, что уж очень верили. Вот семья Вертушковых богомольная была, но дедушка говаривал: «На бога надейся, да сам не плошай».

А дед Крючков?

А Крючков ни во что не верил. Это более интеллигентная семья была.

Вертушковы издавна в Кыштыме жили?

Издавна. Я не знаю, откуда они приехали, там было несколько семей Вертушковых. Близкие родственники дедушки жили рядом с нами, более дальние - жили подальше.Если пионер в церковь не ходит, а комсомолец - атеист, всё это надо было доказывать каким-то образом, пропаганду вести, агитацию. Вот это самое 15-16-летние ребята и делали. Я не говорю о тех, кому 18-19 лет было, эти с оружием в руках шли воевать. Во время гражданской войны воевали.

Как вы надумали в горное дело пойти?

Мне было около 15 лет, я заболел, у меня, наверное, всегда был бронхоаденит, а потом открылся туберкулёзный процесс лёгких. И меня врач Нарбутовских лечил два года. Вот кончаю школу, работы нет, но в это время начинается восстановление Карабашского завода. Время безработицы особенно тяжело переносили чернорабочие, а мастера устроились. Мой дядя, Власов, кузнец был, с братом они кузницу поставили, делали ходки и продавали в деревне. Затем я знаю ещё одного кузнеца – он с сыном ковал гвозди, гвоздей же не было, вот они и ковали гвозди.До 28 года очень тяжело жили чернорабочие, но и они приспособились. У всех же натуральное хозяйство было, и если рыбу не ловили, то арендовали землю у башкир, около Аргаяша, и там сеяли пшеницу, овёс, так что если бы не неурожаи, то люди как-то приспособились и жили.Так вот, врач Нарбутовских мне посоветовал пойти на геологический факультет. «Будешь работать в поле, в лесу, и для твоих лёгких это будет самое лучшее место». Кроме того, Свердловск был ближе к Кыштыму, нежели Пермь. И денег на дорогу меньше, чем до Перми, это тоже имело значение. И вот я оказался в институте. Выдержал экзамен, я думаю, случайно выдержал, но, может быть, проявил и некоторые способности.

Как добирались до Екатеринбурга?

На поезде. Помню, когда поехал учиться, отец дал мне десятку. Это к 1 сентября. Вот я на 10 рублей жил здесь, в Екатеринбурге, ещё червонец задолжал и вернулся в Кыштым. Я считал, что моё образование на этом закончилось. В середине декабря 26 г. поехал взять документы и всё посмотреть, что тут делается. Приезжаю, смотрю - в списках на областную стипендию моя фамилия. 20 рублей дали стипендию. За сентябрь я, наверное, её не получил, а вот за ноябрь – декабрь я получил - это куча денег, 40 рублей, колоссальные деньги! Как дали стипендию, дали и место в общежитии.Я хочу сказать, какой был состав студентов. Если я был малограмотный человек, то трудно выразить с каким образованием пришли люди с рабфака. Ну вот, Исаков М. Г., вы его наверное помните. Вот он первый поставил вопрос об использовании ниобия из пирохлора из Вишнёвых гор. Он - первооткрыватель, единственный, а все остальные прильнули к нему по том. Так вот, у этого М. Г. Исакова отец был глухонемой. Это крестьянская семья. Если у меня отец грамотный, он читал сказки «Тысяча и одна ночь», «Али-Баба и сорок разбойников», «Сказку о рыбаке и рыбке» - это я слышал, отец читал вечером. А тот - Исаков - вообще ничего не знал. И вот проучившись на рабфаке три года, пришёл в институт. Почему так получилось? А потому, что интеллигенция вся из Кыштыма бросилась с Колчаком, да из Екатеринбурга то же самое, а из центральной России на запад все бросились, и таким образом в 20-м году за границей по сути дела оказались вся интеллигенция. Это ведь не крупные помещики и капиталисты, их немного было, основная масса эмигрантов это интеллигенты - учителя, писатели, они все бросили Советскую Россию. Встал вопрос подготовки кадров из рабоче-крестьянской среды. Эти не побегут, так считалось. Нас собрали, часть по комсомольским путёвкам, по профсоюзным, потом отбирали по конкурсу. Я по конкурсу сюда пришёл. И нас очень терпеливо и настойчиво учили. Учителей ведь было мало, научных работников мало. Но остались некоторые из офицерского состава. Шлыгин был офицером. Они или по каким-то причинам не могли эвакуироваться, часто по идейным соображениям, как Матвеев. Он же из пролетарской среды вышел. Его же всегда считали у Иностранцева «вороной в павлиньих перьях». Говорят, что на него даже карикатуры были. Они все состоятельные были, а он бедняк, так что у него не было особого интереса бежать с Колчаком.Да, вот они нас учили, и никаких скидок не было, что вот ты, например, со слабой подготовкой, так тебе поставим оценку, нет, пока не выучишь, до тех пор будет «два». И единственный человек, который не ставил двойки, это был Клер Модест Онисимович. К нему нужно было только прийти. Можно по дороге остановить: «Модест Онисимович, мне зачёт сдать, экзамен». Вот он единственный человек, которому можно было сдать, а другие, как Матвеев, Шадлун, Соболевский, им по нескольку раз ходили сдавать. Химию, физику математику. Можешь по математике всю библиотеку принести, все справочники, а дают задачи и их надо решать, а решения нет, надо самому его найти. Я плохо решал и ни одного экзамена по математике с первого раза не сдал. И вот я благодарен Матвееву за то, что он меня заставил выучить. Он заставил выучить всё, что относится к минералам. Ах, ты тут не знаешь физику, химию почитай, агрегат не можешь описать, не можешь ещё что-то определить – иди, поучи. У него экзамены получались, как семинары. Как на семинаре, не знаешь - придёшь в следующий раз. Ну, вот в следующий раз и приходишь. Так ведь я на шестой раз сдал экзамен. Этого я никогда не могу забыть (смеётся), на шестой раз! Но ведь как сдал! Я тогда уже был знаток минералогии. Это уже было на втором курсе, и когда после окончания занятий, на лето я поехал на практику, я смог работать уже коллектором, я уже был специалистом. Если бы я даже не кончил институт, в те времена коллектор – это уже специалист. Сейчас мы говорим: «Ах, лаборант – это значит: ничего». У нас лаборант Калугин был! Так Калугин преподал нам всю ту минералогию, которая существовала до революции, до организации Свердловского горного института. Минералоги ей здесь занимался ещё Ерофей Марков, Брусницын. Ещё раньше Фёдор Бабин. Ведь это же минералоги были. Но как они определяли мине рал? По виду. По внешнему виду, и упаси Бог, чтобы он рассказал, как определял малахит и отличил от какого-нибудь другого камня. Это же всё было секретом: определяли по интуиции, по внешнему виду. Я не знаю, чтобы кто-нибудь пользовался паяльной трубкой для изучения минералов. В то время мало кто определял минералы, и только с организацией института появилась научная минералогия и кристаллография. Ведь кристаллография вся началась с Шубникова. Без кристаллографии нет научной минералогии, вот так было дело.

Когда Вы узнали о кварце?

Где это случилось? В школе? Нет. Мне моя мама показала кварц. Вернее, она нашла кварцевую гальку. Вы смотрите, неграмотная женщина нашла окатанную гальку, принесла домой, я её и сейчас великолепно представляю, и стала испытывать, нагрела воду, налила в чашку, опустила в чашку гальку, ну и разорвало эту гальку на две части. Эти части я у принёс в школу, показал учительнице, учительница не могла определить, взяла одну часть гальки , и там, значит, знакомый у неё был инженер, она ему показала и он определил, что это горный хрусталь. «Горный хрусталь, горный хрусталь» , все посмотрели, все попытались лизать его – не растворяется. Вот и всё.Но кварца в Кыштыме много, у нас кварц везде, дом у отца стоит на кварце, кварца сколько угодно. Я никогда не думал кварцем заниматься, и коллекций у нас никто не собирал.А с кварцем началось дело в 30 годы. Я должен был ехать, как теперь говорят, на пред дипломную практику, в Уральский отдел Института прикладной минералогии. Он помещался, где был золотосплавочный цех, там, на берегу пруда сейчас жилые квартиры находятся. Руководить этими работами по пьезокварцу туда пригласили Подногина. И Подногин взял меня своим помощником. Два отряда организовали, один на юг поехал - Подногин считал более перспективным район Миасса, а я на север в Ней во-Рудянку.Вот в Нейво–Рудянке я и нашёл жилы альпийского типа."

Использованы материалы «Уральского геологического журнала», 2008 года, №6(66)